Никто не хочет умирать /Татьяна Яшина/

Никто не хочет умирать,

Но должен кто-то...
И свои жизни отдавать
Идёт пехота,
Разбить упрямого врага,
Вернуть нам землю.
Ту, что бесценна, велика.
Ту, что священна.
Она мягка, но сколько в ней
Тепла и силы,
Любви и дорогих людей
В родных могилах.
Твоя земля, другой и нет -
Светлей, прекрасней...
И жить на ней свои сто лет -
Простое счастье.

Никто не хочет умирать,

И страшно многим.
Непредсказуемы опять
Войны дороги.
А времени река течёт,
Не дремлет Лихо.
Немногословный наш идёт
Солдат на выход.

Он мог бы жить ещё да жить... /Владимир Литвишко/

Он мог бы жить ещё да жить...

Но тем, уже далёким летом

на фронт внезапно в бой ушёл,

в руках винтовку крепко сжав.

Оборвалась детишек нить,

а так мечтал всегда об этом.

Осколок в грудь вдруг... Выпал ствол...

...Победы миг не увидав,

Он всё равно - один из нас -

хранящий мир поныне, рядом,

пусть скрыт землёю, как плитой,

от вечной славы и огня.

Ведь ежегодно в этот час

даёт отпор фашистским гадам!

И снова сердце рвёт Афган /Мария Борисова/

Я невольно завидую этим парням!

Этой выправке, стати и верности "надо".
Этой дружбе, что, штатским, неведома нам,
Закалённой в горниле афганского ада.

Я завидую им! Пусть нелёгок приказ.
И пусть пули свистят и беснуются мины.
Только краток и сух про Афган их рассказ.
Только взгляд и рука:  - Мы, браток, побратимы...

Я завидую им. Гордость в сердце храня,
Берегут они доблесть и славу Отчизны.
Я завидую им, тем российским парням,
Для которых есть долг, выше собственной жизни.

Солдатский крест /Андрей Андреев/

Внучата вчера после школы затеяли прятки,

И вдруг прибегают, босыми ступнями долбя.

- Мы, деда, залезли в твой шкаф... там...

- Смелее, ребятки.

- Вот это нашли...

- Он в шинели лежал у тебя.

И тянут серебряный крест с чёрно-жёлтою лентой

И конной фигуркой, пронзившей дракона копьём...

Полвека я жил, ожидая такого момента:

- Садитесь поближе. Я всё расскажу вам о нём.

В войну это было, в ту первую страшную осень...

Мы шли из-под Киева...

Пятились...

Немец давил...

В полку оставались в строю всего несколько сотен.

Мы встали тогда на предел человеческих сил.

Я только едва разменял девятнадцать в ту пору:

Вся рота - погодки с призыва, совсем пацаны!

Но был один дед, о котором шептались с укором,   

Что он-де успел за царя отшагать две войны.

Обычный дедок - сухопарый, мозолистый, хваткий,

В усах седина, и сам волос уже жидковат.

Но чуялась выправка в том, как он шёл в своей скатке,

И вёл на привалах себя, как бывалый солдат.

Он к нам привязался, считай, с первых дней отступленья:

В одном из оставленных сёл попросился пристать.

Наш взводный сказал, чтоб пресечь все его возраженья:

- Отец, ты учти - коль отстанешь, нам некогда ждать.

А дед ухмыльнулся, разгладил усы крепким пальцем

И будто в мгновение скинул годков двадцать пять.

- Должок у меня, - говорит, - понимаешь, к германцу.

Пока не отдам, мне никак не возможно отстать!

Повезло /Владимир Бордюгов/

Выпил много, считал - напьюсь,

Только зря всё, не захмелел.

Я вернулся домой, на Русь,
Повезло мне, лишь охромел.

Повезло, что под Курском "Тигр"
Недостаточно меток был,
Что кровавый Днепровский "пир"
Не накрыл меня, лишь умыл.

Повезло, что не я,  - другой -
С пулей насквозь дорогой в ад -
Тот, что пленом зовут. Дугой
Изогнёшься... и смерти рад.

Повезло мне, что лишь меня

Оттолкнуло взрывной волной,
А того, у кого семья,
Смерть аукнула за спиной.

Гвардейское знамя /Борис Кравецкий/

Перед строем его развернули.
Стали строже удары сердец.
На почетном стоит карауле
У заветного стяга боец...

...Боевое гвардейское знамя,

Им я, как и победой, горжусь,
Я к нему припадаю губами,
И целую его, и... клянусь:

Если, споря с бедой роковою,

Развернут славный стяг надо мной,
До победы не выйду из боя,
От врага заслоню стяг собой.

Медсестричка /Евгений Шушманов/

Палата - три на пять - на восьмерых,

и в ней на всех едва хватает места,

и каждый день туда, без выходных,

входила медсестричка, как невеста.

На голове косынка, как фата,

халатик белый - платьем подвенечным,

и отступала боль и суета,

когда она касалась взглядом встречным.

И мы, недужных восемь мужиков,

те, кто не мог без костылей держаться,

готовы были без обиняков

за взгляд её с любым врагом сражаться.

Баллада о Георгиевском кресте /Лев Вершинин/

А мы получали Егориев так:

пустыня была седа,

а впереди был Зера-Булак...

Река, и значит - вода!

Горнист протрубил пересохшим ртом,

припомнив прошлую прыть;

Мы, право, не знали, что будет потом,

кто будет с крестом,

а кто - под крестом...

Нам просто хотелось пить.

Но поручик Лукин прокричал приказ:

нам не рады средь этих мест,

и не хлеб да соль ожидают нас,

а эмирская стая, к сарбазу сарбаз,

сползается скопищем в этот час,

куда ни гляди окрест.

Дети войны /Марина Милова/

Промелькнуло короткое детство,
Как мгновение тишины...
Страх и голод - это наследство
Вам досталось, дети войны.
И куском блокадного хлеба
Вам мерещился серп луны,
А летящие бомбы с неба
Убивали детей войны.
В лагерях, в холодных бараках
Вы не знали своей вины.
Господа в отглаженных фраках,
Поклонитесь детям войны!
Сколько вас в году сорок пятом
Не дожили до той весны,
Но о детстве своём распятом
Будут помнить дети войны.

Донецкая баллада... /Марина Лопатина/

А в парке на скамье сидели двое,

над ними трепетала вязов сень.

Она была, как солнце золотое,

он, как погожий светлый майский день.

Их вечера закатами алели

и таял свет в сиреневом дыму...

Они, смеясь, бежали по аллее,

ей только двадцать, двадцать два - ему.

И вдруг - война...

Качнулось мирозданье...

- Пойдём?

- Пойдём!

Донецк. Военкомат

развёл их судьбы, выдав предписанья:

ему - в штурма, а ей -

ей в медсанбат.

Они прощались, словно бы навеки,

рука в руке.

- Прощай! - глаза в глаза.

Он целовал заплаканные веки,

она ни слова не могла сказать...

...Шло время. Никого не пожалела

война, людей косила второпях...

Свечой блиндажной жизнь его горела

в донецких лесополках и степях.

И, возвращаясь с каждого заданья,

он научился ничего не ждать,

но лишь о ней - о ней! - воспоминанья

ему давали силу побеждать.

Он не звонил и не писал ей писем,

о том, что жив, но впору умереть...

Над ним всё чаще в поднебесной выси,

вихрясь, гудела "мавиками" смерть.

Она - то в камуфляже, то в халате -

бойцов "трёхсотых" вытащить скорей

спешила -

то в окопы, то в "палаты"

мобильных полевых госпиталей.

Сжималось сердце у неё до боли,

и каждый день она шептала в высь:

- Чтоб ни случилось, я всегда с тобою,

ты помни, обязательно вернись!

Я буду ждать - послушно и бессрочно,

искать тебя под натиском огня,

я верю - ты вернёшься, знаю точно,

ты - самый лучший в мире у меня!

Её мольбу, услышанную свыше

исполнил вскоре шумный месяц май:

медбрат привёз с позиции парнишку:

- Ещё один! Сестричка, принимай!