Чернобыльская колыбельная /Александр Белов/

Я скучаю и снюсь тебе... Да, это я - твоя Припять...

Знаю я, между нами не порвана тонкая нить.

Мой уехавший житель, как синего моря не выпить,

Так и горя тебе никогда до конца не испить.

Лишь тебе я могу не безмолвной и мертвой присниться,

Только ты меня помнишь - до двадцать шестого числа -

Молодой и веселой весеннею чаровницей,

Всеми вами любимой, такой, как когда-то была...

   Засыпай... Засыпай...  Всё прошло и уже не вернется.

   Время раны не лечит, и этот порядок не нов.

   И хоть пламя Чернобыля сердцем в груди твоей бьется,

   Засыпай... Засыпай... без тревоги, без боли, без снов...

Ты прости, что тревожу твой сон, мой седой ликвидатор...

Наша память ушедших друзей твоих не оживит.

Долго с третьего блока нам машут мальчишки-солдаты,

Что носили в лопатах смертельно-фонящий графит.

И приснятся тебе Копачи, Чистогаловка, Янов -

Что давно захоронены, скрыты под слоем земли,

Где живые тела этой странной войны ветеранов

Поражали рентгены и бэры безумные жгли.

   Засыпай... Засыпай... На губах снова горечь полыни...

   Время раны не лечит, и этот порядок не нов.

   И хоть пламя Чернобыля в сердце твоем не остынет,

   Засыпай... Засыпай... без тревоги, без боли, без снов...

Мой уставший пожарный, ты в снах на исходе апреля

Тушишь крышу машинного зала, не помня пока,

Как в огне радиации за три недели сгорели

Караулы пожарные Правика, и Кибенка.

26 апреля 1986 года /Мария Мухина/

Никто не помнит, все уже забыли,

Как бабы у калиток своих выли,

Как псы, поджав хвосты и стиснув пасть,

Пытались в "дезинфектор" не попасть.

Как на автобусах в пыли дорожной

Увозят семьи тихо, осторожно,

И как молчали все колокола,

Когда без боя Припять умерла.

Никто не помнит белые костюмы,

Пожарного, который очень юный,

Отцов семейств, отправившихся в ад,

Над ними липы сонные шумят.

Никто не знает, что вблизи окрестной

Есть Новозыбков, вырванный у бездны,

Но отголоски страшной той беды

На лицах горожан его видны.

Баллада о морском десанте /Виталий Чернухо/

Над Балтийской косой закаты
Плавят медь в полосе прибоя.
И не верится, что когда-то
Этот берег был полем боя!

Нет следов пулевых отметин,

Время оспу воронок смыло,
Лишь балтийский солёный ветер
Рассказал, как всё это было...

...Занимался рассвет над пляжем,
Даль покрасив багровым кантом,
А из мглы к побережьям вражьим
Подошли катера с десантом.

Враг зажат был тогда в Пиллау,

Бой гремел уже в цитадели.
На косу начав переправу,
Там спастись нацисты хотели!

Им отрезать пути отхода
По косе наш десант был должен.
И пошла морская пехота,
И казалось, что всё несложно.

Поначалу всё шло как надо,
Но потом будто сглазил кто-то.
Оказалось, что путь десанту
Преградил вдруг огонь из дота.

Белые шапочки /Владимир Малышев/

5-й смене 4-го энергоблока ЧАЭС

посвящается

Белые шапочки - светлые души,

Чистые руки держали прогресс,

Всё по регламенту, всё по науке,

Вы управляли крупнейшей АЭС.

Всё то, что сверху хотели ускорить

И подогнать под себя ордена,

Вы не успели, как должно, оспорить.

В этом лишь ваша осталась вина.

Чувствуя боль от того, что случилось,

Вы не пытались трусливо бежать:

От излученья душа обнажилась,

Но вы сумели Беду удержать.

Первыми приняли первые меры,

Первыми поняли - это конец.

Только АЗ* чувства долга и Веры

Как-то держало биенье сердец.

Чернобыльский ноктюрн /Андрей Цуприк-Шатохин/

Эта музыка любви

Не по нотам, по глазам
Разлилась... Смотреть больно...

И зови, и не зови,
Я чернобыльский ноктюрн
Доиграю, как смогу, сольно...

Эта музыка души
Исполняется без рук.
Вот и всё. Закрой крышку...

Посмотри и не дыши.
Улови негромкий звук,
Молодой звезды вспышку...

♫ Чернобыль /Геннадий Буравкин/

Той Чернобыльской ночью

Осознанья игла,

Вещих снов напророчив,

Обожгла, потрясла -

В яркой вспышке урана

Вспыхнет мир и сгорит...

С той поры страшной раной

Мне Чернобыль болит.

   Лес становится Рыжим - 

   Где цветы, где грибы?

   И не быть мне таким же,

   Как до этого был.

   В память мрачным тираном

   Даты с траурных плит.

   Незажившею раной

   Мне Чернобыль болит.

Что оставлю я внуку?

Что я сыну скажу?

На людей и науку

Я иначе гляжу.

Плач слезой покаянной

Горя не отбелит.

Неизлеченной раной

Мне Чернобыль болит.

Не-встреча /Татьяна Селезнева/

Я ждала нашей встречи, как ждали солдат с войны,
В коммунальной квартире, не прибранной с воскресенья.
Ты прислал мне письмо, и при свете немой луны
Этот мир представлялся невысказанно-весенним,

И апрельская ночь так прозрачна и так тиха,

Что рукой проведёшь - и останется сон в ладонях.
Ты построил свой мир, как ступеньки в твоих стихах,
Из словесных панелей, из буквенного бетона,

Но планета твоя потеряла кольцо и ось.

Я запомню тебя неизменно живым, как ветер.
...Эта наша не-встреча меня обожгла - насквозь
Поцелуями слёз, точно памятью о поэте.

В небольшом немецком городе /Галина Самусенко/

На исходе война. И рукою подать до Берлина.
Волчья стая в осаде. Последний рывок и... Победа!
Городок придорожный в дымящихся свежих руинах...
Отдохнуть бы немного... Куда там. Хотя б пообедать.

Скрежетали машины, утюжа кирпич и брусчатку.
Развернулись. Застыли. И кухня как раз подоспела.
Для любого солдата, особенно, если с устатку,
каша - гречка горячая с мясом - первейшее дело.
С доброй кашей рассыпчатой солнышко ласковей светит,
голоса веселей и ядрёней солёные фразы...

Из подвалов руин потянулись немецкие дети.
Приближались тревожно-испуганно, молча, не сразу.
Их качало от голода, лица устало-землисты...

Замолчали танкисты. В глазах то ли стынь, то ли проседь...
А полковник-еврей, чью семью расстреляли фашисты,
- Накормить ребятню - тихо повару бросил.

Чудская плясовая /Анатолий Николаев/

Как на княжьем пиру за дружинным столом

                братины по кругу идут неплохо.

Речь заводят витязи о былом,

                и приходит время для скоморохов.

И выходят странники и шуты -

                гусли-дудки-ложки, молоды сами.

Ветер за душой, с волею на "ты",

                серебро бросают звонкими голосами:

Что заскучали, русичи-братья?

Вспомним, как в поле ходили ратью.

В снежное поле, к ледяному морю,

Хоть и капелью звенел апрель.

Орден Ливонский тогда войной

Стлался по нашей земле родной.

В черной завеси города да веси,

Дым от пожаров - сплошной стеной.

Новгород вече созвал в набат,

Встали дружины за рядом ряд.

С миром прощались, в бой собирались,

Псков да Копорье вернуть назад.

Скован у озера берег льдом.

Здесь будем биться за отчий дом -

Так все решили, лагерь разбили...

Утро нас встретило вороньём.

Вспомним, как в строй встали, помолясь,

Смерти, что на миру, не боясь.

Как подымался на Ворон-камень

Свет-Ярославич, надёжа-князь.

Немцы ударили в нас "свиньёй",

Рушили мы их железный строй.

Копья трещали, летели стрелы,

Русичи приняли смертный бой.

Чернобыль /Владимир Литвишко/

Мы делаем всё новые ошибки,

От старых не залечены следы.

Безжизненными сколами улыбки

отражены течением воды.

Скрывают лбы солдатские пилотки,

Через плечо повис противогаз...

Рояль, что слал им вслед с печалью нотки,

затих в кустах, скукожился, погас.

Трухлявы брёвна брошенного рая...

В очередях наплыв потухших вдов,

Прошениям и жалобам нет края,

Бессильны честь, отвага и любовь.

Не вся до дна ещё испита чаша,

и камни собирать пока не срок.

Одна лишь жизнь, и та, увы - не наша,

раз, как хотел, её прожить не смог!

В молчании застыли обелиски,

свой урожай собравшие вполне

тех, кто в любви уже не станет близким,

не отыскавших истину в вине.