Эшера, 92-й /Юрий Беридзе/

Он истекал, кровил и плакал,

а вдоль дороги так мело

свинцовым ветром, смертным мраком

из раскалившихся стволов,

что не метнуться из кювета,

и полшага не пробежать...

Я навсегда запомнил это,

и как тогда, сейчас свежа

картина: осень под Эшерой,

проходит фронт по Гумисте,

Вдовий стих /Наталья Калашникова/

Памяти В.Б.

Хмелем легким, игривым искрится

Счастье будничное, довоенное.

Нам уже никогда не забыться

В невозвратном том, незабвенном.

Мы не встретимся - (вот непреложное!) -

В той судьбе и любови отчаянной.

Над гнездом разоренного прошлого

Только память кружит неприкаянно,

Только сердце утратою корчится,

Все болит и горюет о сбывшемся...

...Боя дым меж крестами волочится,

Пули свист над могилами слышится.

Сколько счастья снарядами скошено,

Сколько ласки и нежности взорвано,

Сколько жизней и судеб не сношено,

Сколько лиц - только в памяти сорванной!

Покаяние /Роберт Гапаров/

- Спи, моя крошка! Завтра прощание.
Завтра с тобой ненадолго расстанемся.
После разлуки наступит свидание
В мире, где нет ни войны, ни страдания.

- Не отправляй меня, мама, не надо!
Кажется, будто лечу в неизвестное.
Пусть здесь война, пусть грохочут снаряды,
Главное, мама, мы будем вместе.

     ...К сердцу тебя своему прижимаю,
     Жарко целую тебя, задыхаясь,
     Жарким дыханьем тебя согреваю,
     Каюсь во сне и в молитвах я каюсь...

Борт. Стадион. Перекошены лица.
Ругань и крики. Раненых стоны.
Хочется всем в этот "борт" уместиться.
Запах от ран, от гниющих зловонный.

Выстрелы в воздух, толпу словно смыло.
Ты уж у входа с растерянным взором.
Что с тобой, милая? Будто застыла...
Смотришь ты с трапа в глаза мне с укором...

Горячий хлеб /Роберт Гапаров/

До хлеба я дотронулся руками,

Горячий и душистый белый хлеб.

Какими порождён он был полями?

Кто вырастил его, сберёг от бед?

Горячий хлеб я нёс под маскхалатом,

Прижав к груди, как мать своё дитя,

Горячий хлеб с горячим автоматом -

Два разных порождения царят.

Горячий хлеб, ткварчельская блокада,

В глазах детей тоска, голодный блик.

Я ночью видел у себя в отряде -

Метровый гробик сколотил старик.

Уходит в горы целое селенье /Роберт Гапаров/

Уходит в горы целое селенье...
Кто в одиночку, кто идёт толпой.
Уходят в горы... Там, в горах - спасенье.
Идут едва заметною тропой.
Уходят в горы... Завтра на рассвете
Придёт в селенье беспощадный враг.
Уходят... Неушедшие ответят -
Тела в ближайший вывезут овраг.
Уходят в горы... Маленький мальчишка
Корову гонит, за спиной - АК*,
Ему бы вместо автомата книжку,
И авторучку вместо бы курка.
Уходят в горы... Не спеша и чинно
Старейшина шагает впереди,
Когда-то гнал врага он до Берлина,
Теперь уходит с собственной земли.

Повезло из 1992-го... /Юрий Беридзе/

...А я пропал бы ни за грош,

хоть не был никому обузой,
среди родных грузинских рож,
в Сухуми тыкавших мне в пузо
стволами добрых "калашей",
но, к счастью, вытолкал взашей
меня в калитку добрый ангел -
в каком, уж я не знаю, ранге
(он не особо был речист,
но - явно местный "особист").

...Ему уж точно ни к чему
был труп чужого журналюги,
никем не званным на войну
явившимся - и здесь, на юге,
чуть не повисшим на стволах.
На "вражьих" пойман был словах,
перерожденец и зараза:
"В Сухуми есть друзья-абхазы,
надеюсь, выжили в войне...
И как грузину - стыдно мне!"

И стал я богаче /Юрий Беридзе/

...И стал я богаче
на горе чужое,
                 на собственный стыд:
незнакомая женщина, плача,
обняла меня с криком: "Вахит!"

Только я не Вахит...
Да и в этой войне -
хоть не мной он убит -
на другой стороне.

Чёрный август /Виктор Демьяненко/

Чёрный август* в Апсны* никогда и никто не забудет.

День, когда враг ворвался в столицу прекрасной страны,
Когда прерваны были счастливые, мирные будни,
Когда туча с грозою нависла над небом Апсны.

Стоят в строю сегодня ветераны,
В сентябрьский тридцатый светлый день*.
Но август в их сердцах - тяжёлый камень -
Он в душах их, он с ними, словно тень.

Деревья осажденного Сухуми /Леонид Джахая/

Сейчас мне не до рифм, - хочу себя заставить,
Пока меня осколок не сразил,
Поведать правду, чтобы мир представил,
Все то, что я в Сухуми пережил.

Сраженные, истерзанные пальмы,
Калеки-эвкалипты без ветвей,
Сады, сожженные напалмом
И парки, опустевшие с тех дней.

Мимо /Юрий Беридзе/

А он бежит, как научили: рывок, паденье, перекат,
опять рывок из вязкой пыли - а я стреляю невпопад...
И пули снова - мимо, мимо, хотя еще - рукой подать...
Сейчас он скроется за дымом и станет все необратимым...
Да что же это, в Бога мать!

Сухуми, 20 лет спустя... /Наталья Калашникова/

...А надо ли биться за душу,
У времени вырывая?
Она - как звезда морская,
Брошенная на сушу;

И в сердце - как будто рана:
Открытая, ножевая.
...Так тихо, что даже странно,
Что я - все еще живая...

И память зовет: "Ах, если б..."
Я вспомнила давний случай.
Нам было с тобой так весело
В том ресторане плавучем!..

Он так и стоит - заброшен
С пробоинами в обшивке:
Война - морозом по коже -
На свежем (вчерашнем) снимке...

Это было до войны... /Аркадий Ляховецкий/

Это было до войны. Если кто не помнит,
Той, что промелькнула в блоках новостных,
Отгремела грозами над Эвксинским Понтом*,
Над руном золотым берегов Апсны*.

Это было до войны, той, чьи зрели сроки,
Что рвалась захлестнуть древний горный край.
Санаторий "Чкалова" сталинской постройки:
Портики, колонны, пролетарский рай.

Это было до войны, но у самой кромки,
За которой огонь, беды и разор.
Лето. Гагры. Нижний парк. Хор цикад негромкий,
Первый отпуск наш вдвоем, "бархатный" сезон.

Пленный /Роберт Гапаров/

Босые ноги, руки на затылке,
На форме кровь засохшая видна,
Его сегодня взяли у развилки
И для него закончилась война.

Кричали дети, старики молчали,
Собралось всё селенье - стар и млад,
И женщины в лицо ему плевали,
В слезах мешая истеричный мат.

"Зачем пришёл с огнём в чужую землю,
Топтал святыни грязным сапогом?
Гостеприимства голосу не внемля,
Пришёл убийцей, заклятым врагом"

Тишина /Даур Зантария/

Белый туман с утра.
Скот выгонять пора.
Но ни одна из коров
Не идет через ров.

Мины цветут на лугах,
Ходишь - и страх в ногах.
Не разогнаться уже,
Так, чтоб отрада душе.

Здравствуй, однако же, день,
Где все дома без стен.
Здравствуй, родной Тамыш,
Где все дома без крыш.

Разговор с пленным земляком /Юрий Беридзе/

Он был растерян и избит,
но, слава Богу, не расстрелян...
На вид... Обычный был на вид -
крестьянин ближнего сопэли*.

Мы говорили о войне -
об этой странной и проклятой...
О том, как страшно на броне
сидеть, осколками помятой,

когда несется бэтээр
по бездорожью у Гумисты,
и командир, от страха сер,
орет оглохшему радисту:

"Ну, шэни дэда*, вызывай...
ну вызывай же минометы!.."
А впереди - ворота в рай,
куда ушло уже полроты...

Национальность - Сухумец /Николай Галин/

Мы выплеснем боль, и обиду, и месть
Из душ и сердец, как из кратера,
Напомним про "совесть", про "ум" и про "честь"
Тому, кто войне был соавтором.

Я видел парней, что пойдут на Сухум -
Героев, отчаянных, умниц.
И каждый из них - честь, и совесть, и ум.
- Национальность?
- Сухумец!

Баллада о сожженном вертолете /Тамара Бибулатова/

Пролетели дни, прошли недели,
Только мне набатом в сердце бьет
Тот, с детьми летевший из Ткварчели,
В воздухе сожженный вертолет.

Произносят траурные речи,
И рыданья, стоны сердце рвут,
Горе всем скалой легло на плечи,
А гробы плывут, плывут, плывут...

Иногда мне кажется ночами,
Когда боль таить не в силах я,
Что у моря в парке, над гробами,
Горестно рыдает Мать-Земля.

Простреленный небосвод /Николай Галин/

Мне не звездами видятся звезды:
Будто вверх застрочил пулемет...
Помнит он довоенные тосты,
Весь простреленный небосвод.

Слишком страшный достался нам выбор,
Но абхазский народ не труслив -
Мы сейчас выбираем калибр
По отсутствию альтернатив.