Дневник 1942 года /Евгений Шушманов/

В глубине лесов смоленских,

в деревушке, наудачу,

домик снял я деревенский,

незадорого, под дачу.

За иконой над торшером,

любопытствуя украдкой,

я нашёл в тряпице серой

чью-то школьную тетрадку.

Развернул, прочёл страничку,

пальцы мелко задрожали,

как мозаики частички

мне войну нарисовали.

Пишет мальчик, почерк школьный,

карандаш порой ломая,

от души, не протокольно,

жизнь в деревне излагая:

     "Третье мая, воскресенье,

     у недели - выходной,

     у меня же - день рожденья,

     жаль, что нынче день смурной.

     Мне исполнилось двенадцать,

     я теперь почти что взрослый,

     в партизаны бы податься,

     только я не шибко рослый.

     А вчера в деревню нашу

     взвод карателей явился

     и убили деда Пашу,

     лишь за то, что он крестился.

     Застрелили дядю Гошу,

     на его крыльце, у двери...

     Жаль... мужик он был хороший,

     только в Бога, вот, не верил.

     Крёстный мой - Аким Просветов,

     чей племяш служил матросом,

     был доставлен к сельсовету

     для недолгого допроса.

 

     Шёл в исподнем для срамоты,

     чтоб деревню вразумило,

     так его из пулемёта

     пополам перерубило.

     Партизанов всё искали,

     и таким стал каждый третий...

     Их у школы расстреляли,

     там стена в следах отметин.

     Вот такой был день рожденья,

     вся деревня глухо выла...

     Мама баночку варенья,

     чтоб не плакал, подарила..."

Я читал, и день воскресный

мне казался нереальным.

Был окрашен свод небесный

тонким золотом сусальным.

За окном сновали мирно,

словно ангелы, стрекозы.

А душа - по стойке "смирно",

еле сдерживала слёзы...

     "День тринадцатый июня,

     календарная суббота,

     отличилась тётя Дуня,

     в погреб спрятала "пехоту".

     Рядовой из окруженья

     с боем к нашим не пробился,

     к ней осознанным решеньем

     на постой определился.

     А четырнадцатого утром

     к нам каратели вернулись,

     самогон отведав мутный,

     вновь от Бога отвернулись.

     Тётю Дуню долго били,

     так, что стало синим тело,

     с грязью кровь её месили

     сапогами оголтело.

     А боец - пацан курносый -

     побледнел и был растерян...

     Деловито, без вопросов,

     в огороде он расстрелян.

     На беременную Анку

     пожалели даже пулю,

     посчитав за партизанку,

     ей штыком живот проткнули.

     Бабы крыли немцев матом

     и над нею голосили,

     их в упор из автоматов,

     словно траву, покосили.

     Отловили кур и уток,

     поросят с собой забрали.

     А у крестной двух малюток,

     дочку с сыном, постреляли..."

Тает глаз от мирной сценки,

в ней в помине нет фашистов:

на завалинке у стенки,

развалился кот пушистый.

Воробьи щебечут в луже,

водка снова есть в сельмаге...

Мне никто сейчас не нужен,

я в тех строчках на бумаге...

     "Двадцать пятое июля,

     вновь суббота, кровью злая.

     Урожай свой карауля,

     смерть пришла, собакой лая...

     Рано утром, словно тати,

     немцы нас пришли карать,

     всех подняли из кроватей

     для того, чтоб убивать.

     А собак, чтоб не брехали

     и над мёртвыми не выли,

     словно куриц ощипали -

     огнеметами спалили.

     А потом прошлись по крышам,

     дом за домом поджигали...

     Я не вру, я сам всё слышал,

     как детишки в них кричали.

     Мужиков пригнали к яру,

     на пригорке - пулемёты,

     пулемётчики на пару -

     мастера своей работы.

     Били длинно, били кучно,

     кровь из тел струёй хлестала...

     Видно немцам было скучно

     расстрелять всех, как попало.

     Верховодил этот, в линзах,

     с пистолетом на боку,

     он топтал ногами гильзы,

     как пшеницу на току.

     Усмехаясь молодецки,

     тем, кто жив был и стонал,

     педантично по-немецки

     молча в голову стрелял..."

Нам живущим беззаботно,

позабывшим долг и честь,

возжелавшим жить животно,

сладко пить и вкусно есть...

Строки эти, словно бритва,

по душе покрытой пылью,

как забытая молитва,

чтоб не стать практичной гнилью.

     "Немец главный нашу маму

     на фонарь велел повесить,

     с ней - священника из храма,

     чтоб грехи уравновесить.

     На ветру они качались...

     Как я немцев ненавидел...

     Видно с Богом повстречались,

     с чердака я это видел.

     Папка, милый, Христа ради,

     приезжай на пару дней,

     Нет листов уже в тетради

     и маманьки нет моей.

     Разве трудно отпроситься

     хоть на пару дней с войны?

     Помоги желаньям сбыться,

     привези нам тишины.

     Приезжай хоть на ночёвку,

     будем с немцами мы драться...

     Прихвати и мне винтовку,

     чтоб за маму поквитаться.

     Стал к себе теперь я строже,

     да и плачу лишь украдкой...

     Привези мне, если сможешь,

     ту, как в прошлом, шоколадку.

     Всё, пора, давай прощаться,

     то за мной идут, кляня.

     Я умею защищаться,

     есть граната у меня.

     Стонут скрипом половицы,

     в дверь стучат уже прикладом...

     Спрячу записи в тряпице

     у иконы за окладом..."

Разбирая почерк детский,

как и кто в деревне помер,

явно слышал, по-немецки,

я команду эту - "Фойер!"

Видел, как стволы дымятся

смерть несущих автоматов...

Почему глаза слезятся?

За беспамятство расплата?..

Я сидел, чуть смежив веки,

все событья представляя,

словно мук и скорби реки

предо мною проплывали.

Он писал, ещё не зная,

с верой трепетной мальца,

что настигла пуля злая

под Москвой его отца.

Под тряпицею с тетрадью,

чтоб никто не отыскал,

похоронки листик с прядью

перевязанной лежал.

Летом я живу в столице,

дом под дачу не снимаю,

мне тетрадка эта снится,

я во сне её читаю.

И во сне конец предвижу,

а проснувшись, виновато

на руке своей я вижу

след рифлёный... От гранаты...

источник

*  Feuer! - Огонь! (по-немецки)