А в парке на скамье сидели двое,
над ними трепетала вязов сень.
Она была, как солнце золотое,
он, как погожий светлый майский день.
Их вечера закатами алели
и таял свет в сиреневом дыму...
Они, смеясь, бежали по аллее,
ей только двадцать, двадцать два - ему.
И вдруг - война...
Качнулось мирозданье...
- Пойдём?
- Пойдём!
Донецк. Военкомат
развёл их судьбы, выдав предписанья:
ему - в штурма, а ей -
ей в медсанбат.
Они прощались, словно бы навеки,
рука в руке.
- Прощай! - глаза в глаза.
Он целовал заплаканные веки,
она ни слова не могла сказать...
...Шло время. Никого не пожалела
война, людей косила второпях...
Свечой блиндажной жизнь его горела
в донецких лесополках и степях.
И, возвращаясь с каждого заданья,
он научился ничего не ждать,
но лишь о ней - о ней! - воспоминанья
ему давали силу побеждать.
Он не звонил и не писал ей писем,
о том, что жив, но впору умереть...
Над ним всё чаще в поднебесной выси,
вихрясь, гудела "мавиками" смерть.
Она - то в камуфляже, то в халате -
бойцов "трёхсотых" вытащить скорей
спешила -
то в окопы, то в "палаты"
мобильных полевых госпиталей.
Сжималось сердце у неё до боли,
и каждый день она шептала в высь:
- Чтоб ни случилось, я всегда с тобою,
ты помни, обязательно вернись!
Я буду ждать - послушно и бессрочно,
искать тебя под натиском огня,
я верю - ты вернёшься, знаю точно,
ты - самый лучший в мире у меня!
Её мольбу, услышанную свыше
исполнил вскоре шумный месяц май:
медбрат привёз с позиции парнишку:
- Ещё один! Сестричка, принимай!
