Связист /Марк Декабрёв/

Осколки шлепаются в воду,

вокруг меня кипит вода,

а я иду по пояс, бродом,

разматываю провода.

Как камень, на спине - катушка,

другая - камнем на груди.

Я еле движусь...

И речушку,

как видно, мне не перейти.

Снаряды свистом шепелявым

меня сгибают над водой

и рвутся слева,

рвутся справа,

и вдруг -

столбом

передо мной.

Нас в Афгане с тобой знали ветры в лицо /Анатолий Шамов/

Пусть прольются дожди в золотой листопад,
Пусть ветра будоражат, и... снятся бои.
Для поэта писать в самый раз в звездопад,
Нас в Афгане прозвали с тобой "шурави".

Этот сон в предрассветном тумане - забыть,
Камни, кровь и последний в надрыве приказ.
Мы по-новой учились любить, да и жить,
Возвращаясь домой... Мой об этом рассказ.

Душно в прокуренной напрочь землянке... /Александр Кунин/

Душно в прокуренной напрочь землянке,

Выйду, погрею собою окоп.

В поле подмерзшем - подбитые танки

Да несгоревший, размётанный сноп.

Очередь дальняя ляжет сурово,

Злобно кромсая туман над рекой,

Значит, уже разгорается снова

Смертной волной неоконченный бой.

Примем атаку, какие вопросы,

Русскую душу угрозой не зли,

Чтобы когда-то кровавые росы

Буйством зеленой травы зацвели.

Там, за плечами - сестрёнка и мама,

Дочка, жена, подрастающий брат.

Вот почему так воюет упрямо

Каждый на фронт уходящий солдат.

Для ребят на небо захвачу... /Александр Кованов/

Выпивать нам доктор не велит.
Да и нам проблемы не нужны.
Редко пьём. Когда душа болит
эхом необъявленной войны.

Ангелы на небе не нальют
третий тост. Не стоит и просить.
Мамы слёзы горькие прольют
и, как прежде, будут голосить.

Жизнь и смерть - два берега реки.
Жить хотелось больше, чем курить.
Помирать нам было не с руки...
Что зазря об этом говорить?

Видит Бог - мы выполнили долг.
Вместе с нами Он всегда грустит.
Бог в солдатской доле знает толк
и за всё, конечно же, простит.

♫ Подмосковная /Андрей Земсков/

Кто-то дышит за плечом -

То ли ангел, то ли тот, кто даст патрон.

Подмосковные поля,

Белизна разрыта траками до рвов.

Сорок первый ни при чём,

Сорок третий не озолотит погон,

В сорок пятом тополя -

Как халаты докторов.

Но прочитанное здесь -

Это прожитое там, на виражах:

Три тарана, два прыжка,

Фюзеляжа покорёженный дюраль,

Мёртвой зоной зимний лес

И шоссе в противотанковых "ежах".

Ни "звезды" и ни "флажка" -

Лишь за финскую медаль.

     Словно фитилёк, погас

     Тронутый пожаром клён,

     Дымом от костра пропах

     Стёганный бушлат.

     Чтоб восстановить на час

     Прерванную связь времён,

     Нужно провода в зубах

     Намертво зажать.

Хлещет вьюга по броне,

Подгоняя недописанный куплет.

Заряжающий не спит -

Вещий сон бывает вечным иногда.

Это время снится мне

На дистанции семи десятков лет.

Там во фляге чистый спирт,

В кружке талая вода.

Небо рвётся над головой... /Сергей Соколов/

Небо рвётся над головой,
Небо брызгается свинцом.
Я - живой! Я пока живой!
И держусь ещё молодцом.
Автомат как прирос к руке.
Автомат - это тоже я.
Палец на спусковом крючке.

Не получится здесь ничья.

Как не хочется умирать!
Как не хочется в двадцать лет...

Темнота... и мне не понять,
Я живой или больше нет.
Мама шепчет: "Сынок, вставай!"
Мама шепчет: "Сынок, подъём!"
За окном зазвенел трамвай,
Значит, точно ещё живём!

Вертолётчикам... /Вячеслав Натальин/

Войны бездорожье для нас не преграда -

Привычно ходить нам небесной тропой.

БэКа разгрузив по врагам без пощады,

Афганских вершин нарушаем покой.

Здесь слева и справа отвесные скалы,

Сквозь зубы ущелья проложен маршрут,

И "стингером" в сердце грозят перевалы,

Но надо прорваться туда, где нас ждут.

И, ветер винтами разрезав, как масло,

Вираж заложив над пожухлой травой,

Вертушка на самый, на самый опасный,

Ложится на заданный курс боевой.

Баллада о сыновьях /Александр Кердан/

На завалинке старуха,
С нею - дед.
На двоих почти им
Двести лет.
У старухи на коленях -
Кот клубком.
И сидят старуха с дедом
Ря-

дыш-
ком.

А в избе герань
Алеет на окне,
Фотографии теснятся
На стене.
Все солдаты,
Все похожие с лица...
Восемь было их у мамы
И отца.
Три войны прошёл старик -
И сам живой.

А вот дети не вернулися
домой -
С той последней,
Самой страшной, мировой.

Пустое поле /Александр Сидоровнин/

Пустое поле, ёжиком стерня.

Смерть голодна и ищет, что на ужин.

Стерня не помогает скрыть меня,

А значит, буду скоро обнаружен.

Мне пятьдесят до лесополосы,

И это мало так, и это много.

Те пятьдесят ползти почти часы -

Последний шанс, последняя дорога.

Там, где-то в небе, вороны кружат,

Но это лучше птиц, что из железа.

Жаль, урожай на этом поле сжат,

И виден я гораздо выше среза.

Бауманцы братья-земляки /Анатолий Ларченков/

Когда порой осенней в тяжком сорок первом
Прикрыть Москву позвал священный долг,
Под Вязьмой окопался полк резерва -
Из ополченцев-бауманцев полк.

Бауманцы! Бауманцы! Братья-ополченцы!
Двести километров до Москвы.
За спиною - Вязьма. За рекою - немцы.
Перед ними - ваш рубеж и вы.

Лавиной танки шли. За танками - пехота.
Шли, поливая белый свет свинцом.
Не меньше батальона шло на роту,
На роту необученных бойцов.