В Освенциме сегодня тишина /Владимир Спектор/

В Освенциме сегодня тишина.

Не слышно стонов, выстрелов, проклятий,

Хотя почти забытая война

Не выпускает из своих объятий

И тех, кто обживает небеса,

И тех, кто на земле еще покуда.

А память воскрешает голоса,

Которые доносятся ОТТУДА. 

Они звучат сегодня и во мне,

Живые строки Нового Завета,

Где жизнь сгорает в бешеном огне.

За что и почему? - И нет ответа.

Котёнок /Алексей Горбачёв/

В снегу лежал и плакал, как ребёнок,
Полузамёрзший серенький котёнок.
Он уцелел единственным из тех,
Кто жил в поселке. Падал крупный снег.

Котенок плакал. Узкими глазами
Глядел, вокруг не видя ничего.
В тот миг снежинки на усах его
Казались нам замёрзшими слезами.

И не стерпело сердце у бойца,
То сердце, что узнало столько горя
И столько бед, которым нет конца,
И он склонился с ласкою во взоре

Над маленьким котёнком, осторожно
Взял на руки, как драгоценный клад,
Согрел его и говорил тревожно
Своим друзьям-товарищам солдат:

♫ Oпeрeжaя пeрвых /Вадим Дулепов/

Земля засеяна войной.

Опережая первых,

Вперёд шагаем мы с тобой

На вытянутых нервах.

Я верю в щуп, ещё - в судьбу.

Не хочешь - не поверишь!

Шагаем, закусив губу,

Опережая первых!

  А у сапёров нет дороги лёгкой,

  Путь короткий не для них лежит.

  В руках у них всего лишь миг...

  И жизнь...

Любимой не касался так,

Как этой мины первой.

Кто не боится, тот чудак! -

Сапёры скажут верно.

Мы в тельняшках! /Алексей Сергеев/

Когда с душой усталой нараспашку

Закончу все дела на этом свете,
Меня с улыбкой встретит Чёрт в тельняшке
И грустный Ангел в голубом берете.
Так невзначай подсунув папиросу,
Бес полосатый ловко чиркнет спичкой,
А грустный Ангел лишь посмотрит косо
И огонёк задует по привычке.
Да что ж мне, в самом деле, разорваться?!
Под парашютным скрыться покрывалом?
А вдруг в Раю меня не досчитаться?
Но и в Аду друзей моих немало...
Чёрт на груди беснуясь рвёт тельняшку -
"Да мы ж с тобой хоть в пекло, хоть в болото!"
А Ангел гнёт, мол - "Ты б своих уважил!
Ведь мы с тобой Крылатая Пехота!"
Мне б парашют, да чтоб с порывом ветер,
А там опять на Землю тихой сапой...
Выходит, что на "том" и "этом" свете
Не обойтись без нашего Десанта.

Мы на запад идём... /Алексей Стародубов/

Мы на запад идём, выгрызая заветные пяди,

Каждый шаг оплатив невозможно высокой ценой.

Смерть идёт по пятам, косу, кровью омытую, гладя,

Ощущаем мы взгляд её злющий вспотевшей спиной.

Мы на запад идём, возвращая назад землю нашу,

Очищая её, ловим душами граммы свинца.

Переполнена болью и стонами горькая чаша,

Нам придётся испить эту страшную боль до конца.

Мы на запад идём, этот путь не усеян цветами,

Он усеян воронками, пулями он посечён.

Души павших друзей, словно ангелы, кружат над нами,

Отогнав опалёнными крыльями чёрных ворон.

Ладожский марш. Операция "Искра" /Павел Булушев/

Снег да лёд... Январским шалым вихрем
бьёт позёмка, как свинцом, в лицо.
Брошен полк - не поминайте лихом! -
в марш за ленинградское кольцо.

К бою марш. Нам рвать блокадный обруч.
Марш в пургу, в безвестность, напролом,
в ледяной туман, в безлюдье, в полночь...
Нам дойти бы, а прорвать - прорвём!

Час настал. Велением Отчизны
сквозь погибель вычерчен маршрут.
(Это издали Дорогой жизни
смертный путь в Кобону назовут.)

Тьма вокруг. И не придёт подмога.
Ты себя надеждой не дразни.
Тяжек шаг... Ну хоть ещё немного...
Где же берег?.. Где он, чёрт возьми?!

Трещины, промоины, торосы...
Снегом след друзей запорошён.
В корке льда, у заструга-заноса
понял я: конец всему... Дошёл!

Грозный, январь 95-го /Иван Ильин/

Не скрою, Чечня мне по-прежнему снится.

Мы в Грозный вошли, эта крепость взята.

Обуглены стены, обуглены лица,

Обуглены души. Кругом - чернота.

Коптит длинный шлейф догорающих где-то

Жестоких пожаров, сжирающих всё.

Разрушенных зданий взирают скелеты

Пустыми глазницами в сердце моё.

Темнеют бугры искорёженной стали,

Уже всё сгорело, что может сгореть.

И воздух, пропитанный запахом гари...

Здесь жизни не видно, кругом - только смерть.

Не в силах пробиться сквозь дым на полнеба,

Бессильное солнце склонилось в закат,

Нет красок, нет звуков, нет света, нет снега,

Наверно, так выглядит дьявольский ад.

Трехминутный праздник /Сергей Наровчатов/

Ещё три залпа по сволочам!
И вот в одиннадцать сорок
Врываемся первыми из волховчан
В горящий Первый поселок.

С другого конца, мимо шатких стен,
Огнём на ветру распятых,
Люди ль, фашисты ль сквозь чадную темь
В дымных скользят маскхалатах.

К бою! Но искрой негаданных встреч
Вспыхнуло слово далече.
Всё ярче и шире русская речь
Разгорается нам навстречу!

И там, где разгромленный замер дот -
Хоть памятник ставь над ними, -
Питерец волховцу руки жмёт,
Целуются. Не разнимешь!

Стоило жизнью не дорожить,
Снова рискуя и снова,
Чтоб не мы, так другие смогли дожить
До этого дня большого.

Самому родному /Раиса Троянкер/

Я не знаю, какого цвета

У тебя, дорогой, глаза.

Мне, наверно, тебя не встретить,

Ничего тебе не сказать.

Правда, знать бы хотелось очень,

Кто ты: техник, стрелок, связист,

Может, ты быстрокрылый лётчик,

Может быть, ты морской радист?

Хорошо, если б эту записку -

Сухопутье или вода

Принесли к тебе, самому близкому,

Неразлучному навсегда.

Я не знаю, как это было:

Светлый госпиталь, лампы, ночь...

Врач сказал: "Иссякают силы,

Только кровь ему может помочь..."

И её принесли - дорогую,

Всемогущую, как любовь,

Утром взятую, нолевую,

Для тебя мною сданную кровь.

Итог боёв всегда суров... /Александр Марфунин/

Война становится привычкой...

Виктор Верстаков

Итог боёв всегда суров -
Всё меньше нас при перекличке...
Был прав полковник Верстаков:
"Война становится привычкой..."
Она в глазах и седине,
Шрамирует рубцами кожу,
Взрывает тишину во сне,
Где каждый тянет свою ношу.

Её присутствие во всём:
Раскрашенное цветом вишни,
Заставит вспомнить под огнём
Молитву "Сохрани, Всевышний!"
Сподвигнет думать, ждать, молчать,
Стараться выполнить задачу.
Научит верить и прощать,
Терпеть, когда нельзя иначе.