Песня о подводной лодке /Ольга Берггольц/

Подводная лодка уходит в поход

в чужие моря и заливы.

Ее провожают Кронштадт и Кроншлот

и встречи желают счастливой.

Последний привет с боевых катеров,

и вот уж нельзя разглядеть их,

и мы далеко от родных берегов

и близко от славы и смерти.

Нас мало, мы горсточка русских людей

в подводной скорлупке железной.

Мы здесь одиноки средь минных полей

в коварной и гибельной бездне.

Новогодняя полночь снова... /Ольга Берггольц/

Новогодняя полночь снова
в осаждённый город пришла,
как посланница края родного,
хороша, строга и светла.

Снег на шлеме её синеет,
на тулупе - звёздный узор,
и клубится и блещет за нею
невозможный российский простор -

тот простор без конца, без огляда,
неразгаданный, сказочный, свой,
тот, который давно в Ленинграде
называют Большою Землёй.

Часовые полночь встречали
возле всех ленинградских застав
и, приветствуя, сообщали,
как велит новогодний устав, -

что на вверенных ей участках
многотрудные битвы идут,
но, как встарь, ожидается счастье
в наступающем Новом году...

27 января 1945 года /Ольга Берггольц/

...Сегодня праздник в городе. Сегодня
мы до утра, пожалуй, не уснём.
Так пусть же будет как бы новогодней
и эта ночь, и тосты за столом.

Мы в эту ночь не раз поднимем чаши
за дружбу незапятнанную нашу,
за горькое блокадное родство,
за тех, кто не забудет ничего.

И первый тост, воинственный и братский,
до капли, до последнего глотка, -
за вас, солдаты армий ленинградских,
осадою крещённые войска,
за вас, не дрогнувших перед проклятым
сплошным потоком стали и огня...
Бойцы Сорок второй, Пятьдесят пятой,
Второй Ударной, - слышите ль меня?
В далёких странах, за родной границей,
за сотни вёрст сегодня вы от нас.
Чужая вьюга хлещет в ваши лица,
чужие звёзды озаряют вас.

Но сердце наше - с вами. Мы едины,
мы неразрывны, как и год назад.
И вместе с вами подошёл к Берлину
и властно постучался Ленинград.

Твоя молодость /Ольга Берггольц/

Будет вечер - тихо и сурово

О военной юности своей

Ты расскажешь комсомольцам новым,

Сыновьям и детям сыновей.

С жадностью засмотрятся ребята

На твоё солдатское лицо,

Так же, как и ты смотрел когда-то

На седых будённовских бойцов.

И с прекрасной завистью, с порывом

Тем, которым юные живут,

Назовут они тебя счастливым,

Сотни раз героем назовут.

И, окинув памятью ревнивой

Не часы, а весь поток борьбы,

Ты ответишь:

            - Да, я был счастливым.

Я героем в молодости был.

Наша молодость была не длинной,

Покрывалась ранней сединой.

Нашу молодость рвало на минах,

Заливало таллинской водой.

Наша молодость неслась тараном -

Сокрушить германский самолёт.

Чтоб огонь ослабить ураганный,

Падала на вражий пулемёт.

Прямо сердцем дуло прикрывая,

Падала, чтоб Армия прошла...

Страшная, неистовая, злая -

Вот какая молодость была.

Ленинградская осень /Ольга Берггольц/

Ненастный вечер, тихий и холодный.
Мельчайший дождик сыплется впотьмах.
Прямой-прямой пустой Международный
в огромных новых нежилых домах.
Тяжёлый свет артиллерийских вспышек
то озаряет контуры колонн,
то статуи, стоящие на крышах,
то барельеф из каменных знамён
и стены - сплошь в пробоинах снарядов...
А на проспекте - кучка горожан:
трамвая ждут у ржавой баррикады,
ботву и доски бережно держа.
Вот женщина стоит с доской в объятьях;
угрюмо сомкнуты её уста,
доска в гвоздях - как будто часть распятья,
большой обломок русского креста.
Трамвая нет. Опять не дали тока,
а может быть, разрушил путь снаряд...
Опять пешком до центра - как далёко!
Пошли... Идут - и тихо говорят.

О том, что вот - попался дом проклятый,
стоит - хоть бомбой дерево ломай.
Спокойно люди жили здесь когда-то,
надолго строили себе дома.
А мы... Поёжились и замолчали,
разбомбленное зданье обходя.
Прямой проспект, пустой-пустой, печальный,
и граждане под сеткою дождя.

Армия /Ольга Берггольц/

Мне скажут - Армия... 

Я вспомню день - зимой,
январский день сорок второго года.
Моя подруга шла с детьми домой -
они несли с реки в бутылках воду.
Их путь был страшен,
хоть и недалек.
И подошел к ним человек в шинели,
взглянул -
и вынул хлебный свой паек,
трехсотграммовый, весь обледенелый,
и разломил, и детям дал чужим,
и постоял, пока они поели.
И мать рукою серою, как дым,
дотронулась до рукава шинели.
Дотронулась, не посветлев в лице...
Не ведал мир движенья благодарней!
Мы знали все о жизни наших армий,
стоявших с нами в городе, в кольце.

Побратимы /Ольга Берггольц/

Мы шли Сталинградом, была тишина,

был вечер, был воздух морозный кристален.
Высоко крещенская стыла луна
над стрелами строек, над щебнем развалин.

Мы шли по каленой гвардейской земле,
по набережной, озаренной луною,
когда перед нами в серебряной мгле,
чернея, возник монумент Хользунова.

Так вот он, земляк сталинградцев, стоит,
участник воздушных боев за Мадрид...

Февральский дневник /Ольга Берггольц/

Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.

Какие ж я могла найти слова,
я тоже - ленинградская вдова.

Мы съели хлеб, что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоем,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном...
И стыли ноги, и томилась свечка.
Вокруг ее слепого огонька
образовалось лунное колечко,
похожее на радугу слегка.
Когда немного посветлело небо,
мы вместе вышли за водой и хлебом
и услыхали дальней канонады
рыдающий, тяжелый, мерный гул:
то Армия рвала кольцо блокады,
вела огонь по нашему врагу.

Мы жили /Ольга Берггольц/

На постаментах каменных стоят

Защитники твои над городами:

Из бронзы - девушка, из мрамора - солдат,

чуть-чуть страша и восхищая взгляд,

а это мы - вчерашние, - мы сами.

Мы жили, мы дрались, 

                               мы плакали, скорбя.

Мы голодали, нам бывало страшно.

Нам никогда не позабыть себя,

не бронзовых - живых, простых, вчерашних...