В Маньчжурии /Геннадий Матюковский/

Маньчжурия. Идут машины наши

Вдоль улиц глинобитных городков.

Нам женщины опять руками машут,

Сияют счастьем лица стариков.

Уверенно проходят самоходки,

В грязи походной движется обоз.

У старика по реденькой бородке,

Сверкнувши, побежали капли слез.

Таким слезам не надо утешенья -

Они с лица навек сгоняют тень.

Так празднична пора освобожденья,

Что кажется - кругом растет женьшень!

О бумажном журавлике /Андрей Земсков/

Пропасть меж победой и бедой -

Это тени на мосту Айой,

Это взлёт журавликов бумажных.

Никогда - ты слышишь - никогда

Не гляди в прицел на города.

Там в окошках солнечных, витражных

Радуга дрожит после грозы,

Там одной-единственной слезы

Хватит, чтобы сердце содрогнулось.

Если Ты, и вправду, о любви,

Господи, - беду останови,

Чтобы ось земная не прогнулась

На излом под тяжестью вины

Нелюдей, желающих войны

С юным, зеленеющим, свободным

Миром, не согласным гнить и тлеть.

Слово "смерть", похожее на плеть,

Сделай безоружным и бесплотным.

Цветок атомной бомбы /Мияо Охара/

Прилив оставил из пены венок
На узкой косе песчаной,
И в белом венке алый вьюнок
Мой взор приковал печальный.
Как ярко горят его лепестки,
Слепящие, точно пламя!
Они воскрешают тот день тоски,
Омытый моими слезами,
Тот день, клонившийся тихо к концу,
Когда с бесконечной тревогой,
Не помня себя, я мчался к отцу
Проселочною дорогой.
Напрасно!..
Он горсткою пепла стал,
Дымком над грудой развалин.
И долго я безутешно рыдал,
Бедой, как стеной, раздавлен.
И вдруг сквозь слезы алый цветок,
Неведомо как уцелевший,
Увидел тогда я, - цветок-вьюнок
На изгороди обгоревшей.
Он мне улыбался в вихре огня,
Смеялся на жерди зыбкой...
До самого сердца пронзила меня
Кощунственная улыбка.

♫ Узникам замков смерти /Сергей Тимошенко/

   Печально ветви до земли склонила ива,

   Природа осенью грустна, но так красива.

   А мы за формой суть вещей не замечаем,

   Жизнь между гардеробом и стаканом с чаем,

   В холодный вечер теплотой согреет ужин,

   Пространством дома и семьи наш разум сужен.

   Не лучше вашего сейчас и я не слышу,

   Как по ночам в бараках дождь дырявит крышу.

Там, где на грязную массу брезгливо глядел педантичный Геральд,

Узников фирменным лозунгом "Jedem das Seine" встречал Бухенвальд.

Нам не увидеть своими глазами, как гарь крематорских печей

Застит над трубами "фабрики смерти" потоки весенних лучей.

Или как кровь из детей Саласпилс выжимал, будто с яблока сок,

Так, чтобы каждый, в прямом смысле слова, как мумия просто иссох.

Рейха зловещий конвейер работал на уничтоженье людей

Ради рождённых устами антихриста благочестивых идей.

   Мы все в прекрасный этот мир пришли из света,

   И колыбельная нам песнь когда-то спета.

   Но, видно, некоторых мать недоласкала,

   Раз их улыбки пострашней зверей оскала.

   В них не осталось доброты ну даже малость,

   Ведь это именно они, от скуки маясь,

   Ребенку голову могли разбить прикладом.

   Дахау - первый филиал, открытый адом.

Его университеты /Александр Кердан/

Он не был от рождения солдатом,
И не сказать, что был таким уж смелым...
Он изучал латынь по медсанбатам,
А геометрию - по секторам обстрела.

На сапоги наматывая тропы,
Вжимаясь животом в песок и камень,
Познал он географию Европы
И все травинки выучил на память.

В Освенциме сегодня тишина /Владимир Спектор/

В Освенциме сегодня тишина.

Не слышно стонов, выстрелов, проклятий,

Хотя почти забытая война

Не выпускает из своих объятий

И тех, кто обживает небеса,

И тех, кто на земле еще покуда.

А память воскрешает голоса,

Которые доносятся ОТТУДА. 

Они звучат сегодня и во мне,

Живые строки Нового Завета,

Где жизнь сгорает в бешеном огне.

За что и почему? - И нет ответа.

Лето. Мир. Улыбки. Песни /Владимир Литвишко/

Лето. Мир. Улыбки. Песни.

Дух привычен боевой.

Пусть Германия хоть треснет,

поезда спешат домой!

Ордена. Медали. Лица.

Каждый, здесь - товарищ, брат!

"Может, и через столицу

повезут нас. Как ты, рад?

Позади война, мы живы!..

Ждёт работа мужиков.

Из Европы, без наживы:

ты таков, и я таков!"

Тех, кто старше, встретят жёны.

К нам девчата подбегут.

С гимнастёрок и погон мы

пыль очистим в пять минут!

Мать с отцом присядут рядом

и поплачут от души.

Разгромить сумели гадов,

станем в танцах хороши!

Хиросима - большая беда /Лев Ошанин/

Это было давно, уже очень давно...
Смерть гуляла, не зная предела.
Было все сметено, было все сожжено,
Только кладбище здесь уцелело...

Хиросима -
это значит большая беда.
Хиросима...
Целый мир приезжает сюда.
Хиросима
не должна повториться никогда!

Снова в злобных руках сжатой смерти полно.
Надо даже дышать осторожно.
Это было давно, уже очень давно,
Только это забыть невозможно.

На Запад! 28 июля 1944 года /Николай Полянский/

Так вот они - и Перемышль, и Сан!

На польских лицах - радости избыток.

Какой-то бойкий польский мальчуган

Вручает мне букетик маргариток.

Поляки чествовали нас вчера...

Нам руки жали, нам цветы дарили.

Что мы пришли - они довольны были.

Наш марш на запад начался с утра.

Памятник солдату /Андрей Дементьев/

Немецкий лес, немецкая трава.
И рядом русский поднялся солдат.
А над солдатом неба синева,
Как материнский взгляд.
Он не дошёл сто метров до села.
Он до Победы полчаса не дожил.
Чужая мать сюда опять пришла,
Свою кручину возложить к подножью.

Бухенвальд /Владимир Туркин/

Фуражку сжав, ступаю по асфальту.
Толпа густа. Но каждый - сам в себе.
Кто начертал мне на моей судьбе
Входить сейчас в ворота Бухенвальда...

Гид говорит. Но я не слышу гида.
Многоголосым криком: "Жить!" и "Жить!" -
Исходит молча каждая могила.
И этот крик ничем не заглушить.

На плиты всех, прошедших это пекло,
Кто розу, кто настурцию кладет.
А небо не очищено от пепла,
И очищенье это не придет.

Зачем я здесь? По лентам кинохроник
Уже я эти камни исходил.
Всё в жизни тленно, всё в земле схоронят.
...Для памяти не вырыто могил.

Старик /Андрей Земсков/

Каждый вечер прогулка даётся ему с трудом.

Возвращаясь, он часто не узнаёт свой дом,

Словно он не гулял во дворе, а бродил сорок лет в пустыне.

Он в дрожащие руки стакан берёт.

Ему хочется пить, но он видит в стакане лёд,

Или наоборот - ждёт, пока кипяток остынет.

Он родных называет по именам:

Это Розочка, это дядя Абрам,

Это брат Давид, погибший под Ленинградом.

Все они живы, все рядом с ним,

Улыбаются: "Если устал - поспи!

Мы уйдём, но смотри - твои внуки с тобою рядом".

Он устал, он ложится - но как уснуть,

Если руки, которые он положил на грудь,

Превращаются в край ледяного рва на окраине сада.

И чужие солдаты евреев толкают в ров,

И команды короткие, и автоматный рёв...

3-е сентября /Валентина Хромова/

Д.К. Логинову и другим, ветеранам

войны с Японией, посвящается.

Откатчик, бригадир и мастер -

Этапы мирного пути.

Огнеупорной, твердой масти

Тот фронтовик, как ни крути.

Сейчас, конечно, к ветерану

Приходят правнуки уже,

Им говорит он не о ранах,

А о японском рубеже.

Год 45-ый. У границы

Пока таимся в темноте.

Аргунь туманами дымится -

Поменьше будет, знать, потерь,

Наверняка ведь мы не знали

Всей численности ближних войск,

Разведкою их не пугали,

Не разрослась чтоб фронтом горсть.

Явились без артподготовки,

Чтоб бить врасплох наверняка.

Нас, наши танки и винтовки

Укроет бережно река.

Нам нужно в тыл зайти и с ходу

Разбить японские войска.

Нас здесь не ждут, и непогода

Играет на руку пока.

Хиросима /Людмила Татьяничева/

Любая боль переносима.
Но эту -
Трудно превозмочь.
Твой чёрный пламень,
Хиросима,
Горит во мне
И день,
И ночь.
Я сердцем чувствую ступени,
Чей тусклый раненый гранит
Сожжённых горестные тени
Суровой верностью хранит.

Возвысясь над жестоким веком,

Проходят сквозь огонь и снег
И тень,
Что стала человеком,
И тенью ставший
Человек.

№9201 /Александр Волог/

Видели безумную старуху?

Шепотом хирургу говорила:

- Доктор, ампутируйте мне руку.

Не хочу, чтобы со мной в могилу...

Жилистая. Крепкая. Простая.

- Что с тобой, мамаша? Дайте бром ей!

Тронула рукав. Не закатала.

Отвернулась. 

- Там остался номер.

2 сентября 1945 года /Анатолий Пименов/

Мы Гитлера разбили, но война,

Которая, заметьте, мировая,

Ещё идёт. Япония должна

Мир заключить, но вовсе не желает.

И маршал Василевский, а не Жуков,

Отправился в Маньчжурию, за ним

Солдаты, танки, армия искусно

Сражалась, превращая сопки в дым.

Так нами и получены Курилы,

Десантом взят могучий исполин,

Себе мы земли прежние отбили,

И старый крепкий остров Сахалин.

Журавлик /Артём Янгильдин/

Белые простыни, белая вата,

Белые стены больничных палат.

Белый листочек, руками прижатый -

Девственно чистый, безликий квадрат.

Алое солнце с полотнища флага

Взглядом тревожным приникло к стеклу.

Луч пробирается медленным шагом

По журавлиному чудо-крылу.

Тема надежды и детских эмоций.

Чертит бумагу уверенный сгиб...

В памяти выживших мирных японцев

Снова вздымается ядерный гриб.

Жгучего света поток негасимый.

Тяжких ударов взрывная печать.

Пепел и прах захлестнут Хиросиму,

Станут метаться, скорбеть, излучать...

Освенцим /Владимир Сурнин/

Недоброй славой над Европой рея,

Под перекличку узников и плач,

Кряхтя, и он дожил до юбилея -

Пускай не как солдат, но как палач.

Сюда, скорей не то чтоб повиниться,

А обозначить некий ритуал,

Собрались чехи, швабы и валлийцы,

Горячий грек и непокорный галл.

Одна семья... Но, как это ни гнусно,

И в ней не поубавил траур спесь.

Но ещё хуже, что не будет русских,

Лишь русским не хватило места здесь.

Поверить ныне трудно в небылицы,

Но оказалось, если взять на понт:

Концлагерь вызволяли украинцы,

Раз Украинским назывался фронт.

Такую операцию едва ли

Предусмотрел Генштаб или нарком, -

О ней не догадался б даже Сталин,

Хоть вовсе не считался простаком.

Наверное, невеждам на закуску,

Чтоб сотрясали воздух до основ,

Оставил он ещё три Белорусских,

И парочку других больших фронтов.

И всем хватало за глаза названий,

И шли на Запад, коль уж по пути,

Якут и русский, коми и армяне, -

Да весь Союз, как картой не крути!

Хиросима не должна повториться! /Михаил Матусовский/

Есть слова, как раскалённый металл,

Как бегущая по небу зарница...

Кто-то углем на стене начертал:

"Хиросима не должна повториться!"

Кто их автор - неизвестный солдат

Или врач из хиросимской больницы?

Иероглифы на камне горят:

"Хиросима не должна повториться!"

Что за тени вслед за ними пришли?

Это движется калек вереница.

Это стонет всё уродство земли:

"Хиросима не должна повториться!"

Это шорох обожжённых ветвей

И ростков, которым вверх не пробиться,

Это голос нерождённых детей:

"Хиросима не должна повториться!"

Над кроватью наклоняется мать -

Матерям в такие ночи не спится.

Как ты первенца хотела б назвать?

"Хиросима не должна повториться!"

Над землёю не развеялся чад,

Он ещё из-под развалин струится.

Даже камни в Хиросиме кричат:

"Хиросима не должна повториться!"

Польша /Владимир Сурнин/

Как дама, что стократ капризней

Иных знакомых нам персон,

Ты стала фактом моей жизни,

А вспоминаешься, как сон.

Наверное, не всё там плохо,

Коль сердце иногда щемит.

Послевоенная эпоха

Со мной, как с другом, говорит.

И вспоминает то, что сплыло,

Но узнавать не надоест:

Цветы и звёзды на могилах,

В погонах офицерских Брест.

И ты, соседняя держава,

На перекрестке двух ночей:

Костёл налево и направо,

Трамвай средь битых кирпичей.

Ты долго, долго поднималась,

Как будто били пули влёт.

Кого ждала? Чего боялась?

Что немец сызнова придёт?

Что без огня не сваришь каши?

Что отступать наверняка?

Так рядом всюду были наши,

То бишь, советские войска!